В экран ноутбука прилетел камень и расколошматил его вдребезги.
Огорчению моему не было предела. Во-первых, ноутбук был дорогущий. Во-вторых, без него я никак не мог работать. Шифрование, сертификаты, аттестация, в общем, всё, что положено служебному ноутбуку в серьёзной организации, тут присутствовало.
— Может, это сон? — с надеждой подумал я. — Как было бы здорово, будь это сном, — я тщетно пытался разглядеть хоть что-то в таблице, которую кропотливо составлял последние три часа или хотя бы сохранить её.
Но, конечно, это было взаправду. Таких детальных снов просто не бывает. Я огляделся вокруг. Я сидел на залитой светом поляне, сочащейся изумрудно-зелёной травой. Бесполезный теперь ноутбук стоял на мшистом камне, тускло мерцая разбитым экраном.
В небе резвились огненные фениксы, сиянием своим соперничая с самим солнцем. Из-за близких деревьев выглядывали робкие единороги.
За спиной у меня раздался добродушный смех, я обернулся и увидел разбитную компанию сатиров, сразу поняв, что злополучный камень кинул кто-то из них.
Сатиры приветливо махали мне руками.
— Эй, бросай маяться ерундой! — крикнул один из них. — Мы за тобой целый день наблюдаем и чуть не плачем от жалости! Давай с нами в лес, у нас там вино, грибы и пьяные, ласковые дриады!
Сатиры снова засмеялись — понятно было, что смеются они легко и по любому поводу и закружили хоровод, передавая друг другу увесистый мех с вином.
Я посмотрел на ноутбук, на сатиров, снова на ноутбук.
— Да к чёрту эту работу! — с хрустом захлопнув крышку воскликнул я и побежал к сатирам. Обняв друг друга за плечи и распевая похабные песенки мы вломились в лес, распугав единорогов. Я чувствовал, как на голове моей вырастают рожки, а на ногах копыта. Из чащи доносились мелодичные голоса дриад. Я был пьян и весел от вина и осознания того, что это не может быть сном.
Такое щемящее чувство накрыло после прохождения Red Dead Redemtion 2, что даже графоманские порывы, на напоминавшие о себе долгое время, снова ожили.
Это одна из тех немногих игр, которые нельзя просто пройти и забыть. Хочется ещё долго смаковать приятное послевкусие, читая разные статьи и удивляясь тому, сколько интересного пропустил, изучая мир игры, даже наиграв больше ста часов, мысленно пожимая руку авторам хвалебных отзывов об игре и негодуя на тех, кому игра не понравилась. Она настолько солидная и степенная, что даже не хочется вставлять в текст смехуёчки, а хочется только сидеть с воображаемыми друзьями вокруг виртуального костра в лагере и, прикладываясь к вискарю, вспоминать.
Игра, конечно, на любителя. Я сам втянулся только с третьей попытки. В интернете RDR2 сравнивают то с третьим Ведьмаком, то с Киберпанком. Сравнения странные. Если проводить аналогии темпа повествования, например, с литературой или кино, то Ведьмак – это такой качественный блокбастер, Киберпанк – фильм Гая Ричи или вообще клип Prodigy, ну а RDR2 – как минимум трилогия «Властелина колец» или «Апокалипсис сегодня», причём обязательно режиссёрские версии.
Особенно вязко игра ощущается в первые несколько часов. Поучись охоте, спаси из снежного плена товарища, поставь слетевшее колесо повозки на место, обустрой лагерь, бухни в салуне, посмотри длинную катсцену, попизди с кем-нибудь, послушай чей-нибудь пиздёж… Сам себе удивляюсь, как я пробился сквозь эту духоту и преисполнился осознанием, что это и не духота вовсе, а охуенный мир, почти как живой.
Правда, во второй половине в игре начинает происходить столько безумного экшена, что ты уже сам начинаешь искать от него отдых.
Любуешься восходами:
Проходишь догготерапию:
Проводишь время со своей мисс:
В конце концов, зачем тебе друзья, даже и воображаемые, если у тебя есть безотказный револьвер, рыбалка, охота и выёбистые бандиты, всегда готовые получить пулю.
Но самое главное, это твой верный конь (или кобыла), которого ты холишь и лелеешь на протяжении всей игры, и к которому привязываешься больше, чем к главному герою и его бороде.
Прихожая с утра выглядела непривычно. Старая, трухлявая входная дверь, нещадно битый жизнью линолеум, стены в ободранных тёмных обоях. В общем, типичная советская квартира, дожившая до современности в первозданном состоянии.
Мне было совершенно некогда удивляться этому обстоятельству, а тем более разбираться с ним, пора было бежать на работу. Я вышел из квартиры и поспешил к метро. Однако вместо метро я попал в незнакомый промышленный район. Я глазел по сторонам, пытаясь понять, как оказался в этом месте. Из заброшенного заводского здания вышел мой коллега и сказал, что я зря удивляюсь, потому что всё это сон.
Я вздохнул с облегчением и попытался проснуться. Не вышло. «Один из тех самых снов», — понял я и расслабился. Ничего страшного не происходило и не было нужды срочно просыпаться.
Ходить на работу ещё и во сне я не собирался, поэтому пошёл домой. Я не знал, где я и по какой дороге идти, но это было совершенно неважно. Я никогда не слышал о людях, которые заблудились во сне (возможно потому, что они уже не смогли бы об этом рассказать).
Я очутился возле своего дома. И дом, и двор выглядели совершенно нормально, чему я порадовался и засомневался даже, действительно ли я сплю. Но нужная мне квартира вместо первого этажа оказалась на третьем. Ключ подошёл к двери, обитой вагонкой. Я вошёл в квартиру и понял, что всё-таки сплю.
Это была бабушкина квартира. Ей было ещё хуже, чем при нашем последнем свидании, когда я оставил её навсегда. Повсюду валялись кучи какого-то неопределённого мусора, стены были липкими от грязи, потолок почернел от плесени, межкомнатные двери были либо сорваны, либо держались на одной петле.
Мрачно здесь было. Мрачно и тяжело. Захотелось проснуться.
«Подожди», — сказал я сам себе. «Если это сон, значит, я смогу повидаться с бабушкой. Ведь во сне всё можно». Я обрадовался своей находчивости и пошёл её искать. «Ба! Ба, я тут!» Никто не отзывался. В зале её не было, на кухне тоже. Моё сердце было разбито, я горько заплакал от разочарования. Она так давно умерла и так давно мне не снилась.
Из кухни я снова вышел в коридор и заглянул в спальню. Всё-таки она была здесь, но я моментально пожалел о своём желании и о том, что людям вообще нужно спать. В разваливающемся от древности кресле с истлевшей обивкой, спиной ко мне сидел скелет. Я знал, что это она, но это было чудовищно неправильно. Очень медленно она начала поворачивать ко мне голову…
Издевательски хихикавшее подсознание всё-таки сжалилось надо мной. Некоторым снам лучше заканчиваться раньше.
Без осени нам никуда, Бывает грустно от этого, да. Нелепое время года, с унылой, сырой погодой. И без зимы нам тоже не справиться, нравится нам или не нравится. Придётся помёрзнуть немножко, словно подвальная кошка.
Но кончится вдруг суета, и снова наступит весна. Тёплыми будут ночи и короткими, между прочим. И снова будет лето, и будут на море рассветы. Будет и то, и другое… Я счастлив, что вы со мною.
Потратив минуты три, я всё-таки насадил червя на крючок. Сделав хороший бросок, я опустил удочку на рогатку, вытер прилипшие к пальцам остатки червяка о полинявшие камуфляжные штаны и сел.
Поклёвка не заставила себя долго ждать. Поплавок мелко задрожал и, не дав мне опомниться, скрылся под водой. Я подсёк и ощутил то, ради чего рыбаки могут часами неподвижно сидеть, уставившись в одну точку – упругое сопротивление удилища и отчаянную борьбу неосмотрительной рыбы. Неторопливо, но уверенно я вытягивал невидимую ещё рыбу на поверхность, подводя её к берегу. Рыба хотела жить. Хотела вернуться на своё илистое дно, плавать в мутной речной воде, но ей не повезло соблазниться сочным земляным червём, невесть как оказавшимся в воде деликатесом. Мне же просто было скучно. Давно прошли те времена, когда удачная рыбалка означала сытный ужин. Когда сорвавшаяся поклёвка сулила пустую кашу, а удачный лов весёлый вечер, с наполненными серебром и рыбьими потрохами раковинами на общей кухне.
Рыба дралась изо всех сил. Она вполне могла ускользнуть, порвав себе губы, выплюнуть стальное жало и уйти восвояси. Но у этой рыбы, видимо, не хватило решимости, а я никуда не спешил. Наученный многими и многими сошедшими с крючка щуками, карасями и окунями, не перетягивал, позволял рыбе почувствовать свободу и расслабиться, но неуклонно, снова и снова заставляя её следовать за моими движениями. В какой-то момент я увидел блеснувшее на рыбьем боку солнце и вот уже на земле лежал, широко раскрывая жабры, добрый лещ, килограмма на два. Жирный, с жёлтым брюхом и крупной чешуёй. Он вращал круглыми, вылезшими из орбит глазами, разевал рот, из которого торчала леска и основание крючка и периодически выгибался, силясь снова добраться до воды.
Подбежал с подсачником, рыбачивший чуть поодаль, отец, которого я кликнул, почувствовав, что тащу не шального пескаря.
— Всё уже, — сказал я, показывая на притихшего леща.
— Ага, вижу, — ответил отец, кладя на землю сачок и подходя к рыбе. – Ну, хорош.
Я улыбнулся.
— Давно таких не было, — сказал я. – И шёл так… — я замолчал, но отец понимающе кивнул.
— В сетку его сгружу, — отец протянул руки к лещу, но тот бешено забился и покатился по песчаному берегу к воде. Отец преградил ему путь ногой в огромном болотном сапоге и прижал леща к земле. – Ты посмотри, сбежать собрался! – отец подхватил леща за жабры и скинул его в сетку, где уже болтались пара плотвичек.
Там, куда отец опустил сетку, с шумом забурлила вода. Обрадованный родной стихии лещ рванулся, но скоро снова затих.
Я сидел на бревне, смотря на неподвижный поплавок. Водная гладь была именно гладью. Ни ветер, ни течение не морщили заводь, где мы расположились. Поклёвок больше не было. Я периодически вытягивал из воды крючок, меняя червя на кукурузу или перловку. Подходил отец, мы перекидывались парой фраз и оглядывались на всплески, которые изредка устраивал пленённый лещ.
Солнце опустилось, поплавок стал еле различим. Мы полулежали возле костра.
— А всё-таки жаль, что тебе не двенадцать, — неожиданно сказал отец.
— Почему жаль? И почему именно двенадцать?
— Ну, не двенадцать, а десять. Или четырнадцать. Не суть. Суть в том, что в двенадцать ты, выловив такого леща, целый день ходил бы на голове. И радовался, и кричал, и снова, и снова рассказывал бы мне, как ты его тащил, каждый раз вспоминая новые подробности. И требовал бы от реки, чтобы и я выловил такого же леща, чтобы мы радовались одинаково сильно. И был бы неимоверно счастлив, и я был бы неимоверно счастлив этой твоей радости.
Мы снова помолчали.
— А мне не жаль, что мне не двенадцать, или десять, — на этот раз нарушил тишину я. – В двенадцать мне не было бы его жалко.
— Кого? – удивлённо спросил отец.
— Леща. И в двенадцать не было бы жалко, и в двадцать. А сейчас вот жалко. И я радуюсь, что мне его жалко.
Я спустился к берегу, вытащил из воды сетку и достал леща. Тяжёлый он был. Холодный и живой, в отличие от мелкой, давно плавающей брюхом кверху, плотвы.
Я прошёл с лещом чуть дальше, насколько позволяла высота сапог и опустил его в воду. Он трепыхнулся, замер, словно чувствуя подвох и скрылся из виду, блеснув на прощание лунным отсветом.
Отец пожал плечами и отправился спать в палатку, а я ещё долго сидел у весело горящего костра, допивая пиво. От моих рук пахло тиной и рыбой.
Девушка по телефону рассказывает мне о проблеме, возникшей с её компьютером. Я пытаюсь её выслушать, но это довольно проблематично, так как над ухом у меня во всё горло вопит мой коллега. Это, в принципе, нормально, обычно я не против, но не в тот момент, когда я разговариваю по телефону и пытаюсь помочь пользователю в его беде.
— Паша, пожалуйста, потише! Я нихера не слышу!
— Да пусть идут нахуй и не звонят сюда больше! — громогласно заявляет Паша.
Я зажимаю трубку рукой, хотя понимаю, насколько это безнадёжно.
Девушка в телефоне начинает хихикать.
— Да ладно, — говорит она, — значит, можно общаться по-человечески. Теперь вы мне объясните, что за хуйня у меня с компьютером происходит?
Где-то на границе сна и реальности я оказался возле своего подъезда. Видимо, раздались уже первые звуки мелодии будильника или на улице залаяла собака, а может, закричал ребёнок. Сон начал разрушаться. Дом, до которого я так долго добирался, разваливался на части. Я видел перед собой только деревянную (в моём детстве не было ещё никаких железных дверей с домофонами), выкрашенную в синий цвет дверь подъезда.
«Только бы успеть, только бы успеть», — билась в голове судорожная мысль. Я чувствовал, как меня вытягивает в реальность и сопротивлялся этому изо всех сил. Дёрнув дверь на себя, я вбежал в сумрачный, пахнущий пылью и мокрым бетоном, подъезд. Я стремглав кинулся вверх по ступенькам, привычно перепрыгивая через щербатые и сколотые, для этого мне не нужно было смотреть вниз, сколько раз я взлетал так на свой третий этаж, пока проживал здесь беззаботную жизнь ребёнка. Из квартиры на втором этаже вышла старуха-соседка, умершая много лет назад. Кажется, она узнала меня.
«Только бы успеть», — думал я, чувствуя, что не успеваю. «Не обнять, так хотя бы увидеть. Хоть краем глаза». Я ворвался в квартиру и закричал: «Ба! Ты где? Ба!»
В первой комнате никого. На кухне её нет. Я продолжал звать, но сон становился слишком расплывчатым, призрачным.
Из спальни, в ответ на мои крики, донеслось слабое: «Ау!» — таким знакомым, родным голосом. Сердце забилось, глаза моментально наполнились слезами. Я повернулся в сторону спальни, уже не надеясь добежать, но надеясь встретиться взглядом.
В разгар застолья тётя вдруг произнесла: «Ну, давайте за Николай Николаича, не чокаясь». Все выпили и закусили. Телевизор тихонько напевал что-то из репертуара передачи «В нашу гавань заходили корабли». Помрачневшие было взрослые постепенно оживали, возвращаясь к обычной праздничной болтовне.
Я скакал на диване. Дед грозил мне пальцем, приговаривая: «Антоха, не фулюгань!» Я взобрался к нему на колени и, потёршись головой о его щетину, спросил: «Деда, а Николай Николаич — это кто?» Вместо ответа дед снял меня с коленей, выпил очередную рюмку водки, взял гармошку и вдарил своим красивым голосом что-то бодрое.
Дождавшись, когда мама с тётей пойдут на балкон, я шмыгнул за ними. «Уйди, тут накурено!» — я пропустил это мимо ушей.
— Дедушку моего Леонид Николаевич зовут. И чего вы за него пили, у него же не сегодня день рождения?
— Это твой второй дедушка, — сказала тётя. Родной брат твоего деда.
— А почему я его никогда не видел и даже не слышал?
— Потому что он на войне погиб.
*
Николай был повесой, балагуром и сорвиголовой. К своим восемнадцати он успел перепортить немало девок в своём небольшом посёлке, а уж приключений и драк, в которых он участвовал никто бы и сосчитать не смог.
— Что ж ты, Лёнька, такой бирюк! — издевался он над братом, который был младше его на пять лет. — Да на тебя ни одна девка не поглядит, телок! Ты хоть драться-то умеешь?
Лёнька только бычился, смотрел угрюмо исподлобья на брата и уходил, ни слова не сказав в ответ.
Когда грянула война, Николай первым среди парней своего посёлка помчался в военкомат. До победы он не дошёл всего шестьсот километров и два с половиной месяца. Лёнька, ставший впоследствии Леонидом Николаевичем, прошедшим свою войну, завоевавшим свои медали, никогда не любил вспоминать о брате, которому всегда завидовал и на которого хотел быть похожим.
*
29.12.1944 Орден Славы 3 степени. Восточная Пруссия. 29 декабря под сильным миномётным и ружейно-пулеметным огнём противника одним из первых ворвался к немцам, в немецкую траншею. Выполняя поставленные задачи по закреплению занятых позиций, установил 15 шт. противопехотных мин, чем обеспечил прикрытие флангов от контратаки противника.
Орден Красной Звезды. 26 января 1945, при строительстве моста через канал, под артиллерийским огнём противника в непосредственной близости врага тов. Акимов показал образцы мужества и отваги и личным примером, т. к был командиром роты саперов, увлёк за собой солдат на выполнение боевой задачи, чем обеспечил постройку моста и продвижение по нему моточастей.
Орден Отечества 2 степени Посмертно. В ночь на 19 февраля 1945 в районе Гросс Хольштайн взвод ст. сержанта Акимова обеспечивал группы разграждения, проделывавшие проход в минном поле противника. Тов. Акимов выдвинулся лично к ячейкам противника и прикрывал действия сапёров. 19 февраля 1945, выполняя задачу по закреплению только что отвоеванного рубежа, был тяжело ранен и по дороге в мотострелковый батальон скончался.
Вопреки популярной среди известных блогеров тенденции к равнодушию и игнорированию праздника 9-го мая, я лично считаю, что память об этой чудовищной катастрофе и об этой победе должна жить всегда. Пусть будут салюты, пусть будут народные гулянья и празднования на весь мир, если по-другому помнить не получается, но пусть будет это воспоминание.
Наше поколение, следующее поколение, те, кто будут рождаться и кто уже не услышит о второй мировой из первых рук, кто не сможет лично пообщаться с теми, кто прошёл через войну, все они должны помнить о том, какое это отвратительное, разрушительное и чудовищное дело – война. Нет в этом никакой романтики и красоты. Есть только грязь, боль, жертвы, разрушения и смерть.
Насаждая культуру равнодушия к трагедии, пусть она и произошла более семидесяти лет назад, а тем более, романтизируя эту трагедию, мы рискуем забыть о страданиях, которые приносят войны каждому без исключения человеку. Забывая о последствиях глобальных или локальных конфликтов, мы рискуем повторить ошибки наших предков. Только в следующий раз всё может закончиться гораздо хуже. Слёз и крови может быть гораздо больше.
С праздником. Пусть будет добро и мир. Пусть о ветеранах вспоминают и помогают им чаще, чем раз в году, тем более, что с каждым днём делать это всё проще. Пусть нам, как и им в своё время, всегда достанет мужества встать на защиту наших близких.
Хронический попоболик 