Вальс Бостон

ded

Кофе был очень крепким. Из-за неплотно закрытой балконной двери пробивался горький табачный дым. Доносились приглушенные голоса.
— … умереть тихо…
— … бедная мама.
Какими же мы бываем мудаками. К сожалению, в большинстве случаев осознание этого появляется слишком поздно.
«Хорошая мысля приходит опосля!» — любил повторять дед. Он умирает сейчас в соседней комнате.
«Почему он не может умереть тихо?» — такая мысль крутится в головах у всех обитателей квартиры.
Мы запросто распознаём мудаков в окружающих. Нужно считать, что мудак есть в каждом, тогда не ошибёшься. Но наш внутренний мудак может скрываться от нас самих очень долго.

*

Бомбы упали, и никому больше не было до них дела. Люди метались по улицам, ставшим вдруг совершенно неузнаваемыми. Кто-то рыдал. Кто-то истерично смеялся. Кто-то поскальзывался на крови.
Чумазый паренёк карабкался по груде того, что совсем недавно было его домом.
— Алечка, где ты? Алечка?!
Пальцы впивались в битый кирпич, из-под обломанных ногтей сочилась кровь.
— Алечка! — надрывался парень, раскидывая мусор.
— Лёня, я тут, — комариным писком донеслось до его ушей. — Я живая, Лёнечка.
Сломанная деревянная балка полетела в сторону, на прощание оставляя в ладонях занозы. Под ней показалась светловолосая головка.

— Алечка! Алечка! — кричал дед в своей комнате.
«Почему он не может умереть тихо?»

Утром деда в комнате не оказалось. Раздался звонок в дверь.
— Там старик ваш по улице шатается, — лицо соседки выражало крайнюю степень брезгливости. — Всё Алечку какую-то зовёт.
Истощённая смертью фигура коряво моталась по дороге. Белое исподнее перепачкалось. Седая щетина покрывала жёлтые впавшие щёки.
— Зачем же ты ушёл?
— Где моя Алечка? — скрипучий, жалкий голос обрывал что-то, запрятанное глубоко внутри. — А ты кто?
К тому моменту он уже месяц не мог встать с постели, но в поисках Алечки ушёл за километр от дома. К тому моменту он не узнавал никого, он был где-то совсем далеко, в семидесяти годах от нас, вместе со своей Алечкой.
Может, это смерть ему помогла? Разве не бывает она милосердной? Смерть — вот она, совсем рядом. Частенько заходит к тебе в гости, чтобы справиться о состоянии больного.
Кофе был очень мерзким. Растворимое дерьмо со вкусом натурального.

*

«На картошку пора!»
«На картошку пора!» — под этот лозунг я частенько просыпался рано утром.  Дед грубо тормошил меня и давал десять минут на сборы.
«Деда, поехали сегодня на автобусе», — умолял я его каждый раз. Я ненавидел наш большой участок «под картошку». Ненавидел долгую дорогу. Ненавидел ту деревню. Ненавидел колорадских жуков. Ненавидел землю. Ненавидел мелкую картошку. Делать там было совершенно нечего. Кругом, сколько хватало глаз, были такие же унылые картофельные участки. Из всех развлечений — большой камень, которым нужно было давить собранных жуков. Жуков всегда было больше, чем картошки.

Иногда дед соглашался ехать на маленьком пазике. Двадцать минут пассажиры отбивали себе задницы и позвоночники, пока автобус мчал по абсолютному бездорожью. Я крепко держался за ручку сиденья впереди и жмурился от удовольствия, когда пазик набрасывался на особо высокую кочку.
— Почему мы не ездим на картошку на автобусе всегда, деда?
— Пешком ходить по-лез-но, — выговаривал он по слогам, хмуря густые брови.

Недавно я посмотрел карту. Мне казалось, что я преувеличил в воспоминаниях расстояние от дома до того участка. Оказалось, что я его даже преуменьшил. Ровно тринадцать километров пересечённой местности в одну сторону преодолевали мы с дедом жаркими летними днями.
После возвращения с картошки дед неизменно доставал из кухонного шкафа бутылку водки и наливал себе стопку-вторую-третью. На узкой бутылке красивым росчерком было написано: «Вальс бостон».
Там было ещё что-то, но разглядеть мелкие буквы я не мог, а бутылку с водкой в руки мне не давали.
Однажды я приставил к шкафу стул, залез в него и прочитал написанное на бутылке четверостишие:
«Как часто вижу я сон
Мой удивительный сон
В котором осень нам танцует вальс-бостон
Там листья падают вниз
Пластинки крутится диск
Не уходи, побудь со мной, ты мой каприз».

*

Я сидел возле остатков того, что было когда-то моим дедом — крепким русским мужиком, наполненным силой и злобой. Теперь, пожалуй, только ладони могли свидетельствовать о том, как выглядел когда-то этот скелет. Ладони не высохли вместе с остальным телом, оставаясь огромными, с шишковатыми суставами пальцев и натянутой кожей.
Одно веко приподнялось, на меня пристально смотрел глаз, смерть, видимо, отвлеклась на что-то более важное.
— Сейчас бы на картошку, дед, жуков подавить.
— Жить хочется, Антоха. Ох, как жить хочется, — дед моргнул, смерть снова вернулась, затуманив глаза.

*

Пьяное грузное тело возилось в прихожей, не в силах справиться со шнурками. Дед придушенно ругался, поминая всех чертей, бога, душу и мать. Над ним стояла одна из его на минутку заскочивших дочерей.
— Все вы предатели, — неразборчиво хрипел дед себе под нос. — Все вы меня предали, так и знайте.
— Фу, мерзость! — сплюнула дочь и ушла на балкон.
— Предатели… Антоха, — неожиданно громко и чётко прокричал дед, — иди, помогай! — он засмеялся, смеяться он всегда умел — звонко и чисто, словно слегка охрипший ребёнок, — не могу, понимаешь, ботинки снять.
— Не помогай ему! — донеслось с балкона. — Сам нажрался, пусть сам и ботинки снимает.
— Антоха, не слушай предателей, помоги деду!
Я посидел ещё минуту и вышел в коридор.
— Сиди, не дёргайся, — сказал я деду, — мешаешь.

Глаза у него были такие же мутные, как и много лет спустя, в присутствии смерти. За свою долгую жизнь он никого не любил, кроме меня и своей Алечки, которую смог спасти из-под завала, но так и не смог найти, когда обломки его собственного тела рассыпались по кровати.

Бабушка не выходила из своей комнаты. Почему-то ей было стыдно перед дочерью. Очень просто говорить про любовь в богатстве и бедности, в болезни и здрави, но насколько просто следовать своим обещаниям? Что же делать с нами — побочными плодами этой любви. Мы точно не давали никаких клятв, должны ли мы их соблюдать?

*

Много лет спустя я вернулся в эту квартиру. Подошёл к дедовой спальне — в ней кто-то был. Кажется, мама с кем-то разговаривала. Я открыл дверь. Дед сидел на своей кровати. Он был худой и белый, но здоровый, хотя в комнате ещё пахло страхом и смертью. Дед улыбался, глядя на меня.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.
— Видишь, Антоха, выкарабкался я. Живой! Теперь надо Валентине рассказать. Намучилась она со мной.

Я поглядел на мать. Та покачала головой.
— Бабушка умерла много лет назад, — сказал я и проснулся, чтобы не видеть его реакции. — Бабушка умерла, так почему же она больше мне не снится?

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s